Кодекс реставратора: «Вмешиваться в предмет ровно в той мере, в какой этого достаточно»

Как и люди, предметы искусства болеют от старости: то ручка от чашки отколется, то краска «морщинами» пойдёт. Сделать так, чтобы творение радовало человечество как можно дольше, – работа реставратора. Три специалиста из Самарского художественного музея рассказали, чем «болеют» картины, почему восстановление живописи пахнет рыбой, можно ли склеить блюдце из 28 осколков и как аптечка из советской квартиры может стать музейным артефактом.

Светлана Исанькина

Заведующая отделом реставрации Самарского художественного музея, реставратор масляной живописи. Стаж в профессии 26 лет.

^{Светлана Исанькина. Фото: Андрей Савельев}

«Мы – лекари»

Работа наша строится по реставрационному плану. В начале квартала собираемся вместе с хранителями музея и отбираем предметы, которые нужно «подлечить» или подготовить к предстоящей выставке. Сейчас у меня в работе Саврасов «К вечеру» – его к себе временно берёт московский музей. Очищаю её от пыли, загрязнений – ватной палочкой сантиметр за сантиметром мою.

^{Саврасова готовят к выставке в Москве. Фото: Андрей Савельев}

Работаем мы только с фондом Самарского художественного музея. Когда сюда привозят экспонаты из других крупных галерей, вместе с ними приезжают и их специалисты.

В идеале с привезённой вещью не должно ничего произойти. Мы строго соблюдаем температурно-влажностный режим, устанавливаем правильное освещение. Но экспонаты — живые. Мы ведь тоже иногда, переезжая куда-то, начинаем плохо себя чувствовать, обостряются старые болезни, потому что не подходит климат, вода, питание. С картинами то же самое.  Чаще всего «капризничают» иконы, они очень чувствительные. Доска в отличие от холста не эластична: от влажности набухает, движется, чуть тронулась — поехало всё. Поэтому музеи неохотно свои иконы куда-то отдают.

^{Картина Кирика Воронова в очереди на реставрацию. Фото: Андрей Савельев} 

Мы – лекари. Главный принцип реставратора, как у врачей, – не навредить. Сохранить как есть, законсервировать. Главное, чтобы дальше не разрушалось. Мы ставим диагнозы, назначаем «лечение». У нас есть свои «хроники» (хронические больные). Мы их знаем и никуда вывозить не даём. Дома картина висит – ей хорошо. Как только куда-то уехала – ей хуже становится. Даже здесь, в Самарском музее, полотна иногда ведут себя по-разному. Например, «Остров Крит» Айвазовского всю жизнь висел у нас в анфиладе, но приехала выставка из Москвы, и мы его перевесили в другую комнату. Но на том же этаже. Так у него кракелюр во многих местах вскрылся – началось отслоение красочного слоя. Что-то ему не понравилось на новом месте.

^{Над этюдом Валентина Пурыгина реставратору придётся основательно потрудиться – на полотне много утрат. Фото: Андрей Савельев}

У картин диагнозы разные могут быть. Холсты могут деформироваться, красочный слой – отслаиваться и осыпаться. Особенно авангард этим страдает. Художники того периода много экспериментировали. Кроме краски использовали ещё какие-то составы, элементы. У нас, например, висит Дымшиц-Толстая – у неё на полотнах и песок, и верёвочки, прутки какие-то, много чего вклеено. Плюс грунт иногда не соблюдали: на масляную краску пастель могли наложить, темперу. От этого нет хорошей сцепки – со временем появляются проблемы. В нашем климате ещё как-то держится такая картина, а в другое место привозишь – начинаются сложности.

«Реставрация должна быть обратима»

^{В мастерской реставраторов. Фото: Андрей Савельев}

Для скрепления слоёв у нас есть универсальное средство – рыбий клей. Он очень эластичный, жидкий, а главное – натуральный. Используется испокон веков. Варим его мы сами из рыбьих плавников. Запах, конечно, есть, но потом быстро испаряется. Клей проникает между слоями краски, грунта и холста. Потом всё это с помощью специальных приёмов углаживаем. И постепенно этот «пирог» укрепляется. Если есть утрата (участок на картине, где нет красочного слоя и грунта), то к рыбьему клею добавляем мел, чтобы восстановить грунт. Но только в пределах утраты. Затем точечно тонируем – в цвет авторской живописи. Так, чтобы обывателю эта утрата не бросалась в глаза, а профессионалы эту работу могли увидеть. Это важно. Тонировки со временем тоже меняются: авторская трансформируется в одном направлении, реставраторская – в другом. И с течением лет, когда разница в тонировке начнёт мешать восприятию картины, будущие наши коллеги будут её убирать и делать заново. Именно поэтому вся реставрация должна быть обратима. Особенно в живописи.

^{Один из «пациентов» Светланы Исанькиной. Под кусочками профилактических заплаток – укрепляемые фрагменты картины. Фото: Андрей Савельев}

Когда не хватает значительной части рисунка, мы ничего не дорисовываем. Чаще всего это можно заметить на древних иконах. Нет руки, ноги – ничего не дописывают, просто закрашивают участок в тон, чтобы была визуальная целостность. Мы соавторами быть не должны, наша задача – сохранить экспонат для будущего.

Особенный Пурыгин

Я кайфую от работы. Приносят тебе Пурыгина (Валентин Пурыгин (1926-2002), самарский живописец. – Прим. ред.), а там всё отваливается. Иногда даже пугаешься, не знаешь, как это всё привести в порядок. Но берёшься, корпишь, результат видишь – думаешь: «О, круто как!». Горд за себя, за вещь, за художника.
Любимых картин в работе у меня нет, но к Пурыгину отношение особенное. Его собрание у нас большое – работать с ним приходится часто. Иногда даже смеюсь, говорю хранителю: «Что-то давно вы мне Пурыгина не давали. Скучаю уже по нему». Но иногда от него и устаёшь. Он ведь то налепит что-нибудь, то гвозди вобьёт, как попало, то порвёт случайно полотно и сам дырку, как рука взяла, замажет. А ещё ему неважно было на чём писать: на картоне, на двери, на оконной раме, на коробке от телевизора. Не соблюдал часто технологий, хранил картины как придётся. Ему важно было выплеснуть свою художественную энергию, а что там дальше будет – неважно. Это уникальное – пурыгинское.

^{Для основы картины «Жигулёвские ворота» Валентин Пурыгин использовал коробку от телевизора.  Фото: Андрей Савельев} 

Кракелюр – вкусный и ершистый

На любые картины – в других музеях, городах – смотрю глазами реставратора: вижу изъяны, вижу, где коллеги потрудились. Ещё, поскольку работа у нас точечная, у меня развилось гипервнимание к мелочам. Даже где-то в быту, на улице, в транспорте замечаю мелкие детали: что-то надломилось, треснуло, какие-то крошки появились, паучок прополз.
Когда на картину смотрю, могу восхититься как простой обыватель, а могу долго смотреть на необычные масленые разрывы, кракелюр интересный увидеть. Он ведь разный, иногда такой «вкусный», иногда ершистый, жёсткий.

^{Ещё один Пурыгин в мастерской реставраторов художественного музея. Фото: Андрей Савельев}

Артём Забатурин

Художник-реставратор. В музее с конца 2011 года, в реставраторской стезе – с 2017 года. Занимается восстановлением изделий из дерева.

^{Артём Забатурин. Фото: Андрей Савельев}

«Не внести слишком много себя»

Главная проблема дерева в том, что оно как живой материал непрерывно усыхает и появляются разрывы. Например, столешница у этажерки рассохнется, приходится делать небольшие ставки в эти отверстия, чтобы сохранить площадь поверхности.

^{Антураж мастерской Артёма Забатурина. Фото: Андрей Савельев}

Из недавних завершённых работ – киот рубежа XIX – начала XX века. На предмете масса мелких утрат: отсутствует уголок, потеряны некоторые декоративные детали. Например, слева элемент отсутствует, но понятно, что он парный, поэтому делаю его по аналогии с правым. И по возможности в том же стиле: если есть какая-то лёгкая шероховатость в «почерке» автора, то важно новую деталь тоже сделать неидеально.

^{Отреставрированный киот для иконы. Фото: Андрей Савельев} 

Восстанавливать предмет нужно так, чтобы место, которое восполнено, сильно не бросалось в глаза, но в то же время и не слишком замаскировано было. Важна некая мера, чтобы реставрацию можно было разглядеть. Для себя я так сформулировал кодекс реставратора: «Вмешиваться в предмет ровно в той мере, в какой этого достаточно». Не переборщить, не внести слишком много себя в предмет. Не добавлять чего-то, чего мы не можем с достоверностью знать, что там было. Предполагаю, например, что скорее всего у это киота были ещё детали – слишком уж пустовато в некоторых местах, но утверждать этого не могу – нет аналогичного предмета, нет фотографий похожих вещей. Поэтому не стоит слишком фантазировать и добавлять лишнего. То есть минимального – достаточно.

^{Экспонаты, когда их не видят посетители музея. Фото: Андрей Савельев}

«Картина хороша, но рама – вне всяких похвал»

Недавно реставрировал багет для картины на даче Головкина. Он, предположительно, был родной. Но привезли его в виде дровишек – отдельные побитые багетины с осыпающейся лепниной, углов практически нет и нет даже намёков, как их соединить. Это было забавно. Пришлось подумать, как это всё вернуть к жизни, восполнять многие фрагменты лепнины. И в конце работы коллеги даже шутили: «Картина, безусловно, хороша, но рама – вне всяких похвал».

^{Тот самый багет в Доме со слонами. Фото: Виталий Шабинский}

Не считаю свою работу чистым ремеслом. Тут всё-таки есть элемент творчества. Всё время нестандартные ходы приходится применять, потому что, как правило, поступают предметы оригинальные, в единичном экземпляре.

Важно понимать: реставрация не означает, что вещь вернулась к своей былой красоте. Она продолжает стареть, усыхать. Просто у неё новый этап, но мы должны с какой-то периодичностью её осматривать, контролировать процесс.

«Какой-то рукастый мужик»

Иногда во время работы с экспонатом приходишь к неожиданным открытиям. Вот недавно выдали вещь. Аптечка. При детальном осмотре я понял, что это не какой-то виртуозный предмет, а просто в середине прошлого века какой-то рукастый мужик принёс, видимо, с производства хорошие обрезки дерева и из этого обрезного хлама собрал для дома симпатичный шкафчик. При реставрации стали видны нюансы его работы: разношёрстные элементы – тут фанерка, там деревяшка, делал он всё просто, без заморочек. И вот эту красивую, но все-таки кустарную работу принесли в музей сколько-то лет назад. Ценность её в первую очередь, конечно, связана с историей бытовой культуры того времени. Она не делалась как изысканная вещь. Человек, вероятно, не планировал, что его работа пропишется в музее, что она будет под контролем министерства культуры, попадёт в реестры. (Смеётся.) Он просто себе в ванную или на кухню сделал шкафчик навесной.

^{Аптечка неизвестного умельца советской эпохи. Фото: Андрей Савельев}

Наталья Гончарова

Художник-реставратор . В музее 2015 года. Реставрирует керамику.

^{Наталья Гончарова. Фото: Андрей Савельев}

«Расклеить сложнее, чем склеить»

Предметы для работы мне приносят из запасников. Самые частые проблемы – неудачные склейки, утраты. Восполнить утраченную часть несложно. Но случаются и непростые истории. Например, была у меня скульптура Исидора Фрих-Хара «Негр под пальмой» – одна из первых советских электрических ламп из фаянса. Композиция непростая: в центре пальма, под ней юноша, рядом гепард. Через пальму внутри идёт шнур, сверху – отверстие под лампочку. И когда она горит, возникает эффект сияющего над пальмой солнца. Пришла вещь в ужасном состоянии: когда-то пальму уже склеивали, но всё рассохлось. Задача была расклеить все элементы, убрать предыдущие реставрационные материалы с фрагментов и склеить обратно. Поработать пришлось долго. Сейчас торшер находится в зале «Авангард».

^{Наталья Гончарова и её расколотые подопечные. Фото: Андрей Савельев}

Или вот блюдце из сервиза XIX века. Оно было разбито на 28 фрагментов. Поступило ко мне в склеенном виде, но выполнено это было ужасно. Мы не знаем, что с ней было до меня. Нередко расклеить бывает сложнее, чем склеить. Приходится искать различные выходы из ситуации. Однажды полгода расклеивала, такой сложный клеевой состав был.

^{На 28 осколков было разбито это старинное блюдце. Фото: Андрей Савельев}

«Не можем взять и сфантазировать»

Как быстро пройдёт реставрация, сложно предугадать. Иногда берёшь вещь, думаешь, что сейчас быстро сделаешь: операция простая – уже много раз такую совершала. Начинаешь работу – появляется много подводных камней, и всё идёт не по плану.

^{«Мы не можем что-то придумать и приклеить». Фото: Андрей Савельев}

Бывает, проводишь настоящее расследование. Например, у чашки отбита ручка. Похожей в музее нет, как выглядит эта ручка, неизвестно. Мы не можем взять и нафантазировать, что-то придумать и приклеить. Нужно обязательно найти хотя бы какой-то косвенный аналог хотя бы на фотографии. В идеале – сделать слепок. Приходится работать с каталогами, делать запросы в другие музеи, чтобы найти схожий предмет.

^{Вазы формы «Гуань». XIX век. Япония. Фото: Андрей Савельев}

У японской вазы, которая сейчас экспонируется в зале «Искусство Востока», была отбита часть горла. Но по всей окружности шёл повторяющийся рисунок. Я восстановила целостность горла и с помощью кальки и копирки перевела оставшийся узор и нанесла на восстановленную часть. 

Фото обложки: Андрей Савельев